Игорь СИД
К
О Р А Б Л Ь
Интерактивный роман.
Фрагмент с заговором на корабле*
(...)
(22
ноября, 1:50 пополуночи)
Похоже,
под весь проект сегодня заложена капитальная
бомба.
Блин,
рыба гниёт с головы! В заговоре - те, на чью
интеллектуальную поддержку я надеялся именно в
связи с Мадагаскаром. Если им удастся изменить
маршрут, нам всем каюк.
За
завтраком обязательно изложу всё Полю и
Грановскому. Только что рассказал Неточке. Она
хохочет как дурочка и зовёт в постель спать. (Моя
дорогая известна мне как существо
глубокомысленное, но, увы, бесстрашное, и оттого
- чёрт побери! - предельно легкомысленное.)
А сама,
между тем, вложилась в Экспедицию как никто
другой.
Нет,
Поляков и Грановский оценят опасность во всей
полноте.
Дело было
так.
Около
полуночи я поднялся в лабораторию покормить Пушкина
(тот совсем слаб, но после заката, как животное ночное,
прилежно старается съесть хоть половинку авокадо или
парочку шипящих
тараканов). Выйдя затем на палубу, я, как
всегда, постоял немного, опершись на перила фальшборта,
думая ни о чём и сразу обо всём.
И вдруг
слышу ярусом ниже знакомые голоса. То есть не то
чтобы был шанс услышать здесь, в океане, голоса
незнакомые. Но на этот раз в этом что-то было.
Короче, что-то заставило меня прислушиваться (это
я задним числом пытаюсь перед собой оправдаться).
В общем, я стал подслушивать разговор кого-то из
участников экспедиции.
Разговор
шёл обо мне.
Облокотившись
подо мной в такой же позе о перила, три не слишком
активно общавшихся в сухопутной жизни
литератора - Леонид Костюков, Николай Звягинцев
и Дмитрий Кузьмин - вели негромкую, но
содержательную беседу. А именно, обсуждалась
тоталитарная природа моего, сидовского,
культуртрегерства (Костюков), и возможность уйти
от дурной заданности сюжета (Кузьмин) путём
насильственного изменения курса корабля
(Звягинцев)! Вскоре Костюков приглашает
собеседников развить тему за чашкой чая у него в
каюте. Они удаляются в коридор, но, возбуждённый
донельзя, я сразу вспоминаю, что каюта
расположена как раз под спасательными шлюпками,
рядом с которыми имеется много швартовых концов
(т.е. канатов) - аккуратными бухтами и просто
навалом. На цыпочках пройдя эти пятнадцать
метров, я тщательно напрягаю пространственное
воображение, чтобы определить, в каком месте
нужно спускаться за борт, чтобы слышать всё через
иллюминатор.
Спускаясь
по слегка разлохмаченному полипропилену, я:
1)
вспоминаю школьные уроки физкультуры;
2)
почему-то насвистываю про себя в такт
зазвучавшему в голове ритму:
"...Если ж он не скулил, не ныл,
пусть он хмур был и зол, но шёл,
а когда ты упал
со скал,
ОН СТОНАЛ, НО ДЕРЖАЛ!..".
Однако
почти сразу текст на пластинке постепенно
превращается в явно шизоидный:
"Акваланги на дне, на дне.
Акваланги на дне, на дне.
Акваланги на дне,
на дне...
АК-ВА-ЛАН-ГИ НА ДНЕ!.."
И вот, в
какой-то момент. Когда я уже спустился метра на
полтора ниже уровня палубы.
ВОЛОСЫ НА МОЕЙ ГОЛОВЕ ЗАШЕВЕЛИЛИСЬ.
Впрочем,
уже через несколько секунд выясняется, что это
просто мне на макушку каскадёрски спрыгнул наш
корабельный крыс Курт Кобейн (точнее, личное
животное отрока Ивана Бражкина). Гуляя временами
сам по себе, грызун неминуемо соскучивается по
людям (а может, просто нагуливает аппетит) и
бесцеремонно вторгается в чужие обстоятельства,
чтобы с ним снова пообщались. Оттоптав мне и без
того лысеющее темя, зверь спускается на плечо и
лезет мордочкой в губы - попить, попить! Сволочь.
Что, так уж приспичило, ночной сушняк?! Хотя,
конечно, среди этого железа: Я покорно пускаю
слюну. Процесс доения выбивает меня из контекста
подслушиваемого разговора.
Но
отчётливо повторённое Костюковым в конце
предложения слово 'компАс' - с правильным
морским ударением! - заставляет меня
насторожиться вдвойне. Собеседники молчат.
Прокручивая в памяти 'аудиозапись' услышанной,
но не осознанной мною последней фразы, я выделяю
в ней синтагму, похожую на что-то типа 'кусок
Сталина'. Пауза затягивается, руки мои всё
сильнее устают.
'Переворот!
Хорошее дело', - мурлыкающим голосом, вероятно,
потягиваясь, говорит Звягинцев. - 'Но, братцы, я
участвовать в этом не буду'.
Коленька,
Коленька, золотая душа, - радуюсь я за бортом.
'И
вообще, Сида вам не обхитрить'.
Не виси я
бессильной колбасой на канате, я бы просто
зааплодировал. О таком мифе может лишь мечтать
руководитель сложной экспедиции!
'Но ему я,
разумеется, ничего не скажу', - добавляет Звонок
(мне остаётся только скрипнуть зубами). Прощается
и уходит спать.
Беседа
становится более предметной, но кисти рук у меня уже
вопят об усталости, заглушая голоса заговорщиков, швартовый
конец всё сильнее и непредсказуемее раскачивается, разобрать
удаётся лишь части фраз. А между прочим, запросто можно
сорваться в пучину. Пока вынырну, корпус судна пройдёт
мимо почти весь, не докричишься. Утром спохватятся,
вернутся по курсу, хрен найдут, поминай, как звали.
Канат, конечно, крепко зажат у меня между сплетённых
ног, но липкий ужас всё-таки начинает просачиваться
в моё, в общем-то, тренированное сердце.
'Есть
такой хороший остров - Цейлон', громко
размышляет вслух Кузьмин. - '(НРЗБ) :И в русской
литературе он репрезентирован гораздо
обширнее'.
'Дело не
в этом, ПРЕЗЕНТИРОВАТЬ какой-либо остров во всей
многозначности и входит в нашу задачу, тут Сид
прав. - как бы возражает Костюков. - (НРЗБ) :
Главное, не ошибиться с выбором. (НРЗБ) :
почему-то импонирует Борнео'.
Опять
пауза, канат относит меня чуть в сторону, я молча
матерюсь, а потом слышу, что они вроде как хором
произносят что-то типа "дутой чернушенькой
хряпнем по маргазам!". А может быть, это уже
слуховая галлюцинация.
Тут
происходит то, что должно было произойти.
Оказавшись совсем близко к иллюминатору, крыса,
не долго думая, перепрыгивает на его внутренний
обод и исчезает внутри каюты. Всё, пора сваливать.
Сейчас они заметят зверюгу и сделают далеко
идущие выводы. Ясно, что тварь не смогла бы
спуститься по вертикальному борту сама...
До лёгкой
тошноты переполненный ощущением дежавю, я
начинаю судорожно подтягиваться наверх (...)
* Фрагмент
прочитан автором на литературном вечере в клубе
"Авторник" 28 февраля 2001.
